Грузовой поезд в шёлке
Валентино Гаравани — имя, которое люди произносят так, будто оно само по себе украшение. Как «бриллиант», да. Как «кресло Эймса», только теплее. Он родился в этом месяце. И я честно не знаю, с чего начать — то ли с «Белой коллекции» 1968-го, то ли с того факта, что слово «Валентино» на самой ткани стало рекламой лучше любой кампании.
1968-й. Белое на белом. Никакого крика, никакого выпендрёжа — просто тишина, в которой всё при попытке дышать звенело. Валентино тогда показал вещь, которую сейчас кажется очевидной, а тогда — еретической: роскошь не обязана быть громкой. Платье молчит — и мир замирает.
Потом — десятилетия. Тысяча звёзд в его вещах, сотни закрытых поводов. Он взял красный и не укротил его, нет — он просто сел рядом, потянул одеяло на себя и сказал: «Теперь мы вдвоём». И красный согласился.
Цитаты, от которых не отвернёшься
«Я знаю, чего хотят женщины. Они хотят быть красивыми». Говорит человек, который двадцать лет кроил для Одри Хепбёрн и ещё четыре десятилетия после этого точно знал, что надеть на завтрак. Попробуй возразь. Я пробовал — не вышло.
«Я похож на грузовой поезд. Работаю над деталями, собираю их и играю с ними годами, но всегда остаюсь на одном пути». Вот это — правда. Не метафора для журнальной полоски. Гаравани не сворачивал. Он вкатывал — и всё расступалось.
«Вечернее платье, которое открывает лодыжки женщины при ходьбе, — это самое отвратительное, что я когда-либо видел». Ох. Как он это выдал. И попал — тогда-то это был акт чистого безумия, открытая щиколотка как антивоенное выступление.
Красный — это всё сразу
«Красный — самый лучший цвет, который подходит любой женщине. Существуют более 30 разных оттенков. Жизнь, смерть, страсть, лучший способ покончить с тоской — вот что такое красное. От женщины в красном нельзя оторвать взгляда». Тридцать оттенков. Не три, не десять. Тридцать. Человек, который мог бы сказать «красный — красный» и уйти, считал оттенки. Это не мода уже. Это что-то вроде оптики.
«Красота очень важна для меня в жизни. Я люблю красоту, и это всегда было моей религией». Найди мне кого-нибудь ещё в этой индустрии, кто сказал бы всерьёз «красота — моя религия» — и при этом не вздрогнул бы. Не «востребованной», не «на потребителе», а именно религией.
80-е, перфекционизм и подиум
«Мне совсем не нравились 80-е. Это был вульгарный момент моды». А ты? Честно?..
«Я перфекционист и поэтому всегда недоволен». Вот знатный парадокс. Всю жизнь недоволен собой — и всё равно стоишь на вершине. Каково это — молчать, когда хочется содрать всё в клочья? Бесит. Но красиво.
«Мои соперники остались позади, но сейчас я об этом не думаю. Моя цель — финишировать на подиуме, а затем посмотреть, где все остальные». Чистая позиция. Не оглядываться — просто бежать. Хирургически, как скальпель, только в направлении, где ждут аплодисменты.
«Способность придумывать — суть модного дизайна, умение воплощать свои идеи — суть ремесла». Поднимаешь кружку и говоришь: «Ну наконец-то, кто-то сказал».
О чужих и о себе
«Женщина хочет одеваться так, как другие. И страдает, если действительно одета так, как другие». Знакомо? Разумеется знакомо. Мы все тут — в этом cadeu, как в ловушке, которую сами себе нарядили.
«Никогда не тратьте ни минуты на размышления о людях, которые вам не нравятся». Легко сказать, когда весь мир — в твоём платье.
«Многие из нас опасаются простых вещей, относятся к ним с недоверием, забывая о том, что одеваться в простые вещи и выглядеть просто — не одно и то же. Мы претендуем на оригинальность, но порой забываем про уместность, элегантность и хороший вкус». И тут — тишина. Потому что это точь-в-точь. Не чуть-чуть, не примерно — точь-в-точь.
«Никто не хочет выглядеть старомодно, но мода циклична, и от этого не уйти». Последнее предложение. Как стоп-кадр на элеваторе. Как рамка, в которую помещён целый мир на рельсах.
«Думаю, что я был самым счастливым и самым удачливым человеком в мире... Я не жалею ни секунды о своем выборе, потому что у меня было самое прекрасное и приятное время в мире». Человек, который прижал красное к себе как котёнка, ушёл в январе этого года. Но слова остались. А поезда — ходят.
